АВТОНОМНЫЕ СИСТЕМЫ ВООРУЖЕНИЯ В КОНТЕКСТЕ НОРМ МЕЖДУНАРОДНОГО ГУМАНИТАРНОГО ПРАВА

Александр

кандидат юридических наук, заслуженный юрист Российской Федерации, заместитель председателя Следственного комитета Российской Федерации – руководитель Главного военного следственного управления

Современный мир характеризуется эскалацией дезинтеграционных процессов, обусловленных антагонизмом политических, экономических, идеологических и иных интересов субъектов международного права. В реализации геополитической повестки дня не снижается роль силового фактора как средства разрешения противоречий. Стремление к наращиванию и модернизации наступательного вооружения, созданию и развёртыванию его новых видов подрывает систему глобальной безопасности, нивелируя при этом систему договоров и соглашений в области контроля над вооружением. В Евро-Атлантическом, Евразийском и Азиатско-Тихоокеанском регионах не соблюдаются принципы равной и неделимой безопасности. Наряду с указанными выше угрозами, обращают на себя внимание такие вызовы современности, как пандемическое распространение экстремистской идеологии, международный терроризм, преступления против законов и обычаев войны, преступления против человечности, экстерриториальное использование частных военных компаний, наращивание силового потенциала Организации Североатлантического договора (НАТО) и дальнейшее расширение альянса на восток, возникновение конфликтов в кибер- и космическом пространствах, информационные войны, применение частично или полностью автономных систем вооружения (далее также – АСВ). Не вызывает сомнения то, что дальнейшая разработка и совершенствование летального автономного вооружения – одна из наиболее тревожных тенденций в формировании нового облика современных вооружённых конфликтов. Акцент предлагаемого вниманию читателя исследования сделан на актуальной проблеме приведения норм международного гуманитарного права (далее также – МГП) в соответствие с характером вооружённых конфликтов на современном витке истории.

Термин «международное гуманитарное право» впервые был сформулирован в 1950 г. известным швейцарским юристом Ж. Пикте. За весьма непродолжительный период времени указанный термин получает широкое распространение в публицистической сфере, юридическом дискурсе. В теории МГП обычно интерпретируется как самостоятельная отрасль международного права, представляющая собой совокупность норм, призванных регламентировать законы и обычаи войны, а также права человека [15]. Как отмечает И.И. Лукашук, гуманитарное право как способ ограничения «бедствия войны путём определения недопустимых методов и средств ведения военных действий» представляет собой совокупность норм и принципов, применяемых в вооружённой борьбе и «в связи с такой борьбой» [7].

Международное гуманитарное право, как и международное право в целом, распространяется на сферу межгосударственных отношений. МГП охватывает любые межгосударственные вооружённые конфликты независимо от их характера, происхождения или причин, на которые ссылаются противоборствующие стороны. МГП право также применимо в тех случаях, когда вооружённые силы одной из противоборствующих сторон не встречают вооружённого сопротивления неприятеля. В качестве примера можно привести оккупацию части или всей территории иностранного государства при отсутствии вооружённого сопротивления агрессору.

В научной литературе подчеркивается, что в настоящий момент единой правовой отрасли, регулирующей ведение вооружённых конфликтов, не существует. Для обозначения названной сферы правового регулирования общественных отношений наиболее часто употребляются термины «право войны», «право вооружённых конфликтов», «законы и обычаи войны», «правила и обычаи войны». По мнению ряда отечественных учёных, понятие «право вооружённых конфликтов», способное адаптировать «право войны» к изменившимся условиям и применимое к регулированию как международных, так и немеждународных конфликтов, более точное и всеобъемлющее.

Под международным гуманитарным правом Г.В. Игнатенко, О.И. Тиунов, А.Я. Сухарев и О. Ю. Смольников понимают систему международно-правовых норм и принципов, направленных на ограничение средств и методов войны, урегулирование гуманитарных проблем, защиту человеческого достоинства как в мирное, так и в военное время. МГП, по мнению Г.В. Игнатенко, есть совокупность норм, устанавливающих универсальные, единые для мирового сообщества стандарты прав и свобод человека. Данные нормы регулируют обязательства государств по закреплению, обеспечению, охране прав и свобод, а также предоставляют индивидам юридические возможности реализации защиты признаваемых за ними прав и свобод. При этом МГП включает в себя нормы трёх видов: правила, действующие в мирное время; нормы, предназначенные для кодификации вооружённых конфликтов в целях максимально возможной гуманизации последних; и, наконец, универсальные нормы, применимые в любых ситуациях. Таким образом, согласно Г.В. Игнатенко, нормы, регламентирующие поведение государств и индивидов во время вооружённых конфликтов, – это лишь часть международного гуманитарного права [6].

В современной науке международного права, отмечает В.Н. Русинова, превалирует точка зрения, в соответствии с которой МГП и нормы международного права в области прав человека носят комплиментарный характер и могут применяться в вооружённых конфликтах. Данное суждение получило подтверждение в Консультативных заключениях Международного суда ООН о правомерности применения ядерного оружия (1996) и о правовых последствиях возведения стены на оккупированной территории Палестины (2004). Международный суд ООН пришёл к выводу, что указанные выше отрасли международного права применяются одновременно и при этом «одни права могут быть исключительно предметом регулирования международного гуманитарного права, другие могут быть исключительно предметом регулирования права прав человека, а некоторые могут подпадать под обе отрасли международного права» [10].

В настоящее время, отмечает Р.А. Адельханян, наибольшее распространение получила точка зрения, в соответствии с которой правила ведения вооружённых конфликтов регулируются нормами и положениями международного гуманитарного права [2]. Именно МГП предусматривает уголовную ответственность за совершение военных преступлений. Военные преступления, рассматриваемые сквозь призму западной правовой доктрины, осмысливаются как нарушения права войны или международного гуманитарного права, совершение которых предполагает уголовную ответственность конкретных лиц.

Международное гуманитарное право, по И.П. Блищенко, охватывает следующие области: 1) международно-правовые нормы, регламентирующие режим прав и свобод человека в условиях мирного времени; 2) международно-правовые нормы, определяющие режим прав и свобод человека в условиях вооружённого конфликта; 3) совокупность правовых норм, ограничивающих гонку вооружений, запрещающих определённые виды оружия и предусматривающих разоружение [4].

Невзирая на разную интерпретацию сущности и места МГП в структуре международного права, общей концептуальной основой всех указанных доктрин стало признание следующих специальных принципов ведения военных действий:

1. Принцип гуманности, сформулированный в Декларации Ф.Ф. Мартенса, Гаагских и Женевских конвенциях и Дополнительных протоколах к ним, а также в других международных правовых источниках. Отметим также, что оговорка Мартенса является частью обычного международного права и носит нормативный характер. Предмет её действия – защита человеческой личности, прежде всего в период вооружённого конфликта. В международном гуманитарном праве оговорка Мартенса является отдельной нормой, причем jus cogens.

2. Принцип ограничения воюющих в выборе средств и методов ведения военных действий впервые был изложен в ст. 22 Гаагского Положения о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. Этот принцип проистекает из законной цели войны, впервые сформулированной в Санкт-Петербургской декларации об отмене употребления взрывчатых и зажигательных пуль 1868 г. В данной Декларации говорится, что единственной законной целью воюющих государств выступает ослабление военных сил противной стороны. В связи с тем что понятие «военная необходимость» характеризуется полисемичностью, в понятийных категориях МГП под военной необходимостью понимается компромисс между требованиями гуманности и военной необходимостью [5].

3. Принцип защиты гражданского населения и гражданских объектов состоит в запрете такого нападения, которое может повлечь потери среди гражданского населения или нанести вред объектам гражданского назначения. Согласно данному принципу на противоборствующие стороны возложены обязательства по разграничению гражданского населения и комбатантов, гражданских и военных объектов. Указанный принцип не зависит от характера или происхождения вооружённого конфликта, приводимых воюющими сторонами причин или оправданий и иных обстоятельств. Принцип защиты гражданского населения и мирных объектов закреплен в Дополнительном протоколе I (п. 4 ст. 1, ст.ст. 9, 43, 44) к Женевским конвенциям 1949 г.

4. Принцип ответственности за нарушение норм МГП предполагает ответственность за нарушение законов и обычаев ведения войны. Государства несут международную правовую ответственность, а физические лица – уголовную ответственность.

Итак, определяемое как отрасль современного международного права МГП есть совокупность международно-правовых норм и принципов договорного и обычного правового характера, регулирующих отношения между сторонами международного и немеждународного вооружённого конфликта по поводу защиты его жертв, законных участников, имущества, ведения боевых действий (ограничения методов и средств ведения боевых действий), а также установления ответственности за их нарушения. Основным источником МГП выступает обычай, обеспечивающий общеобязательный характер норм. В соответствии с так называемой географической классификацией МГП представлено двумя устоявшимися разделами, определяемыми в соответствии с их договорными источниками, – Гаагским правом и Женевским правом. Следует, однако, отметить, что некогда отчётливое разграничение Гаагского и Женевского права постепенно нивелируется. Гаагское право, нормы которого направлены на регламентацию поведения воюющих сторон, определяет их права и обязанности. Гаагские конвенции 1899 г. и 1907 г. считаются одними из первых официальных документов, закрепивших в международном праве понятия «право войны» и «военные преступления». Наиболее значимой вехой в формировании института международной уголовной ответственности за военные преступления и кодификации преступлений против законов и обычаев войны стали Нюрнбергский и Токийский международные военные трибуналы. Систематизация военных преступлений была продолжена с принятием Женевских конвенций о защите жертв войны от 12 августа 1949 г. В данных Конвенциях изложен перечень преступных деяний, относимых к категории «серьёзных нарушений». Принятый на дипломатической конференции в Женеве 8 июля 1977 г. Дополнительный протокол к Женевским конвенциям от 12 августа 1949 г., касающийся защиты жертв международных вооружённых конфликтов (Протокол I), дополнил перечень «серьёзных нарушений». Данный перечень был переработан с тем, чтобы наиболее полно отразить деяния, направленные против лиц и объектов, находящихся под защитой Протокола I. В п. 5 ст. 85 Протокола I было впервые закреплено положение о том, что серьёзные нарушения Женевских конвенций 1949 г. и Дополнительного протокола I к ним квалифицируются как преступления против законов и обычаев войны [3].

Таким образом, к началу ХХI в. в международном праве сформировалась целостная система источников, определяющих правила (законы и обычаи) ведения вооружённых конфликтов. Основополагающие идеи относительно необходимости регламентации военных действий нашли законодательное закрепление в международно-правовых актах на рубеже ХIХ – ХХ вв. (Гаагские конвенции и положения к ним), однако основы современной системы права ведения военных действий связаны с деятельностью и решениями международных военных трибуналов, созданных по итогам Второй мировой войны.

Характер современных асимметричных конфликтов, а также поливариативность интерпретаций правовых источников и возможностей их имплементации значительно затрудняют эффективность кодификации методов и средств ведения вооружённых конфликтов. С учётом изложенного возникает резонный вопрос: в какой мере действующие в настоящее время правовые инструменты МГП, предназначенные для регламентации войн и вооружённых конфликтов, а также защиты их жертв, соотносятся с реалиями сегодняшнего дня? Какова вероятность превращения МГП в некий правовой анахронизм, неспособный к своевременной адаптации и эволюционным изменениям с учётом стремительного совершенствования технологий в области разработки новых образцов вооружений? Мы в полной мере разделяем точку зрения В.Н. Старцуна и И.В. Балканова, согласно которой «перевод» законов, созданных для урегулирования вооружённых конфликтов XIX – XX вв., на «язык конфликтов» XXI в. с обязательным учётом всего спектра существующих и прогнозируемых вызовов является обоснованным и отвечает требованиям нашей действительности [9]. Неспособность же действующих норм международного права к эффективному регулированию возникающих конфликтов во всей их многоаспектности влечёт за собой возникновение зон «правового вакуума».

Последние 15 лет отмечены интенсивными разработками и практическим применением различных робототехнических комплексов, действующих в воздухе, на суше и на воде. В результате поступательного совершенствования автономии систем вооружения многократно увеличивается вероятность полного исключения контроля человека над системами вооружений и применением силы. Смещение парадигмы вооружённого противоборства на современном этапе стало закономерным следствием технологического прорыва.

В проводимые как в Российской Федерации, так и за рубежом оживлённые дискуссии последних лет, посвящённые этико-правовым аспектам дальнейшей разработки АСВ, вовлекается все более широкая аудитория.  Содержательная сторона понятия «автономное оружие» по-прежнему является дискуссионной и не имеет универсальной, согласованной на международном уровне дефиниции. Согласно МККК под термином «автономные системы вооружения» понимаются любые виды систем оружия, автономно действующие в воздухе, на суше или на море и самостоятельно выполняющие «критически важные функции». Под последними следует понимать автономное обнаружение и уничтожение цели. Как отмечает М.Н. Шмидт, по критерию самостоятельности принятия решения принято выделять следующие категории АСВ: частично- или полуавтономное вооружение (англ. Semi-Autonomous Weapon Systems) и полностью автономное вооружение (англ. Lethal Autonomous Weapon Systems) [16]. Также известные как «роботизированное оружие» и «роботы-убийцы» автономные системы вооружения способны к решению задач в условиях огневого соприкосновения с противником без участия человека, т. е. в автоматическом режиме [13]. Частично автономные системы вооружения, такие как системы ПВО и ПРО, системы оружия «активной защиты» наземных транспортных средств, пограничные сторожевые турели, барражирующие боеприпасы и вооружённые подводные аппараты, состоят на вооружении многих государств [8]. В качестве примеров можно привести израильскую тактическую систему ПРО «Железный купол», корабельный зенитный артиллерийский комплекс американского производства Phalanx, российский комплекс активной защиты для танка «Арена» и др. [11]. В своей основе именно самостоятельность в выполнении критических функций отличает АСВ от всех других систем вооружений, в частности от ударных беспилотников (англ. UCAV) или боевых дронов, в которых критические функции выполняются находящимся удалённо оператором [8]. Как справедливо отмечает А. Леверингхаус, в отличие от АСВ, применение ударных БПЛА невозможно без участия человека, принимающего критически важные решения и несущего ответственность за свои действия. Автономные же системы вооружения не подчинены воле оператора [14].

Важным представляется то, что большинство стоящих на боевом дежурстве автоматизированных систем контролируются оператором в режиме реального времени. Однако существуют обоснованные опасения, что в будущем АСВ обретут большую независимость, гибкость реакции на быстро меняющуюся оперативную обстановку. Современные темпы технологических разработок обусловливают необходимость безотлагательного рассмотрения правовых, гуманитарных и этических аспектов использования такого оружия [8]. Наделённые способностью принимать критически важные решения машины как неотъемлемые участники войн современности способны спровоцировать очередной виток гонки вооружений. Именно поэтому данный тип вооружения не может быть проигнорирован.

Далее мы бы хотели затронуть ряд проблемных аспектов, связанных не только с морально-этической, но и с правовой стороной вопроса дальнейшей разработки и применения АСВ. Представляется, что прогнозируемое развитие робототехники в целом и автономных систем вооружения в частности выйдет за пределы правового поля МГП. Данное опасение объясняется самой природой современного вооружённого конфликта, который становится все более высокотехнологичным. Источником серьёзной озабоченности научного сообщества выступает вопрос о том, способны ли машины безошибочно дифференцировать военные и гражданские объекты, комбатантов и гражданское население, действующих участников вооружённого конфликта и выведенных из строя комбатантов? В этой связи вопрос «интеллектуальности» программного обеспечения АСВ представляется в высшей степени актуальным.

Динамично меняющаяся боевая обстановка требует непрерывного и гибкого анализа большего количества переменных факторов. Проблематичным представляется оснащение АСВ таким ПО, которое предусматривало бы возможность отмены или приостановки команды на поражение в том случае, если станет известно, что цель не является военным объектом либо пользуется особым статусом. Нерешённым остается вопрос о том, способна ли машина соотносить свои действия с принципом соразмерности. Как уже было отмечено ранее, понятие военной необходимости, в соответствии с нормами МГП, определяется как совокупность связанных с ведением войны потребностей, а именно потребностей, направленных на достижение цели одержать победу над противником. Военная необходимость как принцип ограничения поведения сторон вооружённого конфликта соотносится с запрещением причинения излишних страданий. Названный принцип вытекает из необходимости ограничения противоборствующих сторон в выборе средств вооружённой борьбы. Его суть заключается в том, что каждая из воюющих сторон имеет право применения только таких средств вооружённой борьбы, которые необходимы для подавления неприятеля и нанесении ему человеческих потерь на минимально допустимом уровне. Способны ли компьютеры произвести качественную оценку того, что применение силы в конкретном случае может привести к случайным потерям среди гражданского населения и покровительствуемых лиц, способно нанести ущерб гражданским объектам или объектам, находящимся под особой защитой или содержащим опасные силы [8]? Несмотря на то что, по оценкам некоторых экспертов, разработки по созданию искусственного интеллекта будут завершены к 2033 г., вопрос полноценной компенсации уникальных способностей человеческого интеллекта на искусственный разум сохраняет свою актуальность.

Апологеты дальнейшего совершенствования АСВ руководствуются тем, что оружие будущего позволит значительно снизить угрозу риска жизни военнослужащих на поле боя. Так, например, сложные работы по разминированию и обезвреживанию бомб могут осуществляться более эффективно без человеческого участия. Рациональность данных аргументов в пользу развития автономного оружия едва ли подлежит сомнению. Однако вопрос о приведении норм МГП в соответствие с реалиями современных вооружённых конфликтов как международного, так и немеждународного характера по-прежнему остается нерешённым. Одним из проблемных, с нашей точки зрения, аспектов регламентации применения АСВ выступает проблема уголовного преследования лиц, ответственных за разработку программного обеспечения и внедрение новых летальных технологий, в случае нарушения «роботом-убийцей» законов и обычаев войны.

Об актуальности проблемы регламентации современных и перспективных АСВ нормами международного гуманитарного права свидетельствует повышенный интерес к данному вопросу со стороны западных исследователей. Так, по мнению Г. Биби, эволюция автономных систем вооружения сопряжена с рядом этических, правовых, технологических, экономических и иных последствий потенциального применения данного типа оружия [11]. В настоящее время предпринимаются попытки выработки правового инструментария для ограничения развития и применения системы автономного вооружения. Так, например, в апреле 2016 г. в Женеве состоялась конференция ООН, посвящённая Конвенции о конкретных видах обычного оружия [17]. В рамках конференции активисты кампании по запрету разработки «роботов-убийц» (англ. Campaign to Stop Killer Robots) [12], а также представители международной неправительственной организации Human Rights Watch призвали международное сообщество к наложению запрета на использование названного типа оружия.

Таким образом, в дискуссиях, посвящённых вопросу АСВ, принимают участие представители дипломатического корпуса, политических кругов, НПО, оборонного ведомства, научной общественности. Подводя итоги проведённого исследования, представляется значимым подчеркнуть, что хотя новые технологии ведения военных действий специально не регулируются договорами МГП, их развитие и использование в вооружённых конфликтах происходит не в правовом вакууме. Как и все прочие системы вооружений, они должны обеспечивать возможность их использования в соответствии с нормами МГП, в частности с нормами, относящимися к ведению военных действий. Ответственность за это лежит, прежде всего, на каждом государстве, разрабатывающем новые технологии ведения военных действий.

ЛИТЕРАТУРА

  1. О стратегии национальной безопасности Российской Федерации: указ Президента Рос. Федерации от 31 дек. 2015 г. № 683 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_191669/ (дата обращения: 15.06.2018).
  2. Адельханян, Р.А. Военные преступления в современном праве / Р.А. Адельханян. – М., 2003. – 329 с.
  3. Белый, И.Ю. Производство по делам о военных преступлениях в органах международного уголовного правосудия (проблемы становления и перспективы развития): моногр. / И.Ю. Белый. – М., 2011. – 288 с. – (Серия «Право в Вооружённых Силах – консультант»; вып. 123).
  4. Блищенко, И.П. Обычное оружие и международное право / И.П. Блищенко. – М., 1984. – 216 с.
  5. Гассер, Х.П. Международное гуманитарное право. Введение / Х.П. Гассер. – 2-е изд., испр. – М., 1999. – 128 с.
  6. Исупова, М.В. Проблемы определения международного гуманитарного права / М.В. Исупова // Рос. юрид. журн. – 2013. – № 2. – С. 71 – 76.
  7. Лукашук, И.И. Международное право. Особенная часть / И.И. Лукашук. – М., 1997. – 371 с.
  8. Международная конференция Красного Креста и Красного Полумесяца (XXXII), 2015 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:qy0b9OmpOfwJ:https://www.icrc.org/ru/download/file/20891/mezhdunarodnoe_gumanitarnoe_pravo_i_vyzovy_sovremennyh_konfliktov.pdf+&cd=2&hl=ru&ct=clnk&gl=ru (дата обращения: 15.06.2018).
  9. Старцун, В.Н. Войны XXI века: зарождение новых норм международного права / В.Н. Старцун, И.В. Балканов // Вестн. воен. права. – 2018 (1). – С. 71 – 80.
  10. Русинова, В.Н. Теории соотношения норм международного гуманитарного права и прав человека / В.Н. Русинова // Право. Журн. Высш. шк. экономики. – 2014. – № 1. – С. 43 – 56.
  11. Bibi, G. Implications of Lethal Autonomous Weapon Systems (LAWS): Options for Pakistan / G. Bibi // Journal of Current Affairs [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:HMZl3voDEtEJ:www.ipripak.org/wp-content/uploads/2018/01/art2gbj22.pdf+&cd=1&hl=ru&ct=clnk&gl=ru (дата обращения: 18.05.2018).
  12. “Campaign to Stop Killer Robots”, 2016 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: h?ttps://www.stopkillerrobots.org (дата обращения: 18.05.2018).
  13. HRW “Losing Humanity: The Case against Killer Robots”, 2012 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.hrw.org/report/2012/11/19/losing-humanity/case-against-killer-robots (дата обращения: 18.05.2018).
  14. Leveringhaus, A. Ethics and Autonomous Weapons. London: Palgrave Macmillan, 2016 [Электронный ресурс] / A.  Leveringhaus. – Режим доступа: https://books.google.ru/books?id=Cuw0DAAAQBAJ&printsec=frontcover&dq=Alex+Leveringhaus,+Ethics+and+Autonomous+Weapons&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwjgqZTIPjbAhVnAZoKHTFyAHwQ6AEIKDAA#v=onepage&q=Alex%20Leveringhaus%2C%20Ethics%20and%20Autonomous%20Weapons&f=false (дата обращения: 18.05.2018).
  15. Picter, J. The Principles of International Humanitarian Law / J. Picter. – Geneva, 1966. – P. 455 – 470.
  16. Schmitt, М.N. Autonomous Weapon Systems and International Humanitarian Law: A Reply to the Critics, Harvard National Security Journal (2013) [Электронный ресурс] / М.N. Schmitt. – Режим доступа: http://harvardnsj.org/wp-content/uploads/2013/02/Schmitt-Autonomous-Weapon-Systems-and-IHL-Final.pdf (дата обращения: 18.05.2018).
  17. UNOG “2016 Meeting of Experts on LAWS” (Geneva: United Nations Office) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.unog.ch/80256EE600585943/(httpPages)/37D51189AC4FB6E1C1257F4D004CAFB2?OpenDocument (дата обращения: 18.05.2018).

Комментарии (0)

Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста, авторизуйтесь.

Нет комментариев

Обратная связь